Я рисовал несуществующих птиц.

В моём альбоме не хватило страниц.

Густые сумерки на мир пролились.

Я кисть отбросил.

Вдруг вижу: вышел на крыльцо домовой,

Зевок стёр лапой и тряхнул головой,

И молвил, вздрогнув всей косматой спиной,

Что скоро осень.



Его глаза – два блюдца синей воды.

В них догорают две потухших звезды;

Не видно губ в зелёном мху бороды,

Неразговорчив.

По-человечьи говорит он с трудом

И очень редко покидает свой дом,

А если вдруг его обрызгать водой,

С ним будут корчи.



Скорей всего меня он не замечал,

Сел на завалинку и долго молчал,

О чём-то думал, тонкой лапкой качал

И вдруг захныкал.

То хлюпал носом, то тихонько скулил,

И я поклялся б, коль язычником был,

Что каждый всхлип больнее в душу входил

Истошных криков.



И я на месте безмолвно застыл,

А он одно и то же слёзно твердил.

Я разобрал слова «тоска» и «один»,

И слово «вечность».

И я на цыпочках ушёл в темноту.

Ну чем помочь бессмертному существу?

А просто так, из любопытства вспугнуть –

Бесчеловечно.



На миг представьте: вам бессмертье дано,

Но видеть белый свет, как станет темно,

И день-деньской скрываться, зная одно –

Свой пыльный угол.

Да на хрена такая вечная жизнь?

Зачем нужна такая вечная жизнь?

Кому нужна такая вечная жизнь?

Гадать не будем.

© Шершнев Н.Н.